такси онлайн
Во-первых, мы были люди совершенно разных поколений. И, во-вторых, разных темпераментов. Он был человек общительный, окруженный большим числом почитателей. Он был артистом в буквальном смысле этого слова. Я же — кустарь-надомник, одиночка. Часто мы не общались. Но когда общались — общались любовно. Выступали — очень редко. Самое яркое, что я запомнил, — это выступление в Париже, во дворце спорта. Человек он был обаятельный… Резкий… Издерганный… Потому что он знал себе цену, а за всю жизнь так и не увидел свои стихи опубликованными. Он знал себе цену, а ни разу — ни в Москве, ни в Ленинграде — не выступал с афишами. Считалось почему-то стыдным делать афиши. На всякие заграничные ничтожества вешалось тысячи афиш, и объявлялось по телевизору о их выступлениях. А свой замечательный домашний шансонье жил, а афиш не имел. Потом были мелкие уколы все время. То что-то запрещали, то выговаривали. То вдруг сняли фильм, а в последнюю минуту из фильма вырезали. Это было тяжело очень. Последний раз мы виделись незадолго до его смерти, летом. Так и не поговорили. А просто я ехал в своей машине, а он ехал в своей рядом. И мы помахали друг другу. И я улетел на юг. Прилетел туда и узнал, что он погиб… Вот так. Добрый был человек, щедрый. Очень популярный в разных слоях. Если у меня в основном мой круг почитателей ограничивается людьми интеллигентными, то у него этот круг был гораздо шире. Я помню, однажды мы с ним договорились встретиться, поехать к нему домой, и я заехал в театр к концу спектакля. И он в гримерной мне сказал: «Знаешь, пока я буду разгримировываться, ты пойди на стоянку такси и возьми машину. А я сейчас подойду!» Я пришел — там на Таганке большая стоянка такси. Я подошел — стоят шоферы около машин, разговаривают. Я говорю: «А кто поедет, с кем можно поехать?..» — «А куда ехать?» — «Да вот туда…» — «Да нет, я не поеду…» — «А вы?» — «А я тоже не поеду…» Вдруг идет Высоцкий, говорит: «Кто свободен?!» — своим голосом. Все заорали: «Высоцкий, Высоцкий! Давай сюда! Давай сюда! Давай сюда!» — и мы замечательно поехали к нему домой.

 

 

 

Откуда взялся этот хриплый рык? Эта луженая глотка, которая была способна петь согласные? Откуда пришло ощущение трагизма в любой, даже пустяковой песне? Это пришло от силы. От московских дворов, где сначала почиталась сила, потом — все остальное. От детства, в котором были ордера на сандалии, хилые школьные винегреты, бублики «на шарап», драки за штабелями дров. Волна инфантилизма, захлестнувшая в свое время все песенное движение, никак не коснулась его. Он был рожден от силы, страсти его были недвусмысленные, крик нескончаем. Он был отвратителен эстетам, выдававшим за правду милые картинки сочиненной ими жизни. «…А парень с милой девушкой на лавочке прощается». Высоцкий — «Сегодня я с большой охотою распоряжусь своей субботою». Вспомните дебильное — «Не могу я тебе в день рождения дорогие подарки дарить…» Высоцкий — «…А мне плевать, мне очень хочется!» Он их шокировал и формой и содержанием. А больше всего он был ненавистен эстетам за то, что пытался говорить правду, ту самую правду, мимо которой они проезжали в такси или торопливым шагом огибали ее на тротуарах. Это была не всеобщая картина из жизни, но этот кусок был правдив. Это была правда его, Владимира Высоцкого, и он искрикивал ее в своих песнях, потому что правда эта была невесела.